Записки об Анне Ахматовой (комплект из 2 книг) Лидия Чуковская

02.07.2014

У нас вы можете скачать книгу Записки об Анне Ахматовой (комплект из 2 книг) Лидия Чуковская в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Я хотела передать ее Левушке, но она исчезла. Вот так у нас всё Вчера меня навестила Анна Андреевна. На руках перстни, на груди брошь, на шее — ожерелье. Теперь таких больных много. Стоит мне двинуться, повернуть голову — головокружение и тошнота.

Когда я иду по лестнице, передо мною бездна. Почему-то, не помню почему, мы заговорили о человеческой бестактности. Анны Евгеньевны нет, она в отъезде. Тот пришел, прочитал телеграмму: Николай Николаевич, через Анну Евгеньевну, просит у брата рублей. А денег у брата нет. Я ему предложила свои.

Он взял и послал их от собственного имени. На другой день пришла телеграмма, адресованная мне: Я сегодня при всех регалиях. Вот это розовый коралл. А это перстень двадцатых годов прошлого века, его мне Оленька подарила. А это — древний перстень из Индии, тут мужское имя и надпись: Встала, долила в суп воды и попробовала включить чайник.

Я тоже очень хотела, чтобы чайник включился, потому что на этот раз, как умная, принесла с собой печенье, сахар, пирожные. Пока ее не было, я перелистывала Бенедиктова. За одной стеной женщина рычала на ребенка, ребенок плакал. За другой слышался оживленный голос новой жены Николая Николаевича.

Он у нас тоже так: Анну Андреевну позвали к телефону: Ольга Николаевна извещала, что вернулась ночевать к знакомым, потому что, поднявшись к Анне Андреевне, не дозвонилась — звонок не производил никакого звука. Провожая меня, Анна Андреевна вышла на площадку, чтобы проверить звонок: Чем-то больна — не разбери-пойми. Анна Андреевна звонила несколько раз, хотела прийти. Я ее все не пускала: Да и сама она не совсем здорова. Но сегодня она все-таки пришла. Плохая, темная, глаза ввалились, морщины вокруг рта обозначились резче.

Он всегда плохо переносил безденежье. Слышно, как кричит в коридоре: А это всё родные — его и Анны Евгеньевны. Когда-то за столом он произнес такую фразу: Это было при моем Левушке.

Мальчик не знал куда глаза девать. В стихах и Гелиоглобал, и Дионис — и притом никакого образа, ничего. Ни образа поэта, ни образа героя. Стихи о разном, а все похожи одно на другое. И какое высокое мнение о себе: Писал статьи о теории поэзии и вдруг в письме проговорился: А письма какие скучные. Я читала его письма к Коле в Париж. В них, между прочим, он настойчиво рекомендует Коле не встречаться с Вячеславом Ивановым: А Вячеслав Иванов умница, великолепно образованный человек, тончайший, мудрейший.

Через некоторое время Коля написал Брюсову: По дневнику видно, какой дурной был человек. А брат был болен. И зачем это записывать? Он полагал, что он гений, и потому личное поведение несущественно. А гениальности не оказалось, и судиться пришлось на общих основаниях Административные способности действительно были большие. Для русской культуры он человек несомненно вредный, потому что все эти рецепты стихосложения — вредны.

Она произнесла эту речь оживленно, энергично, из вежливости обращаясь главным образом к застенчивой и упорно молчавшей Рахили Ароновне. Ставим с Люсей крестики. Пока что я перечеркнула все ранние.

У меня был брат студент. Мы жили на даче. Один раз соседи спрашивают: Некрасов — единственная в доме книга, больше ни одной. Я не представляю себе, как выглядят катастрофы и беды в Москве: Но я не любила дореволюционного Киева. Там ведь много было богачей и сахарозаводчиков.

Они тысячи бросали на последние моды, они и их жены… Моя семипудовая кузина, ожидая примерки нового платья в приемной у знаменитого портного Швейцера, целовала образок Николая-угодника: За это время я была у Анны Андреевны раза три, но не записывала. А сейчас уже поздно вспоминать ее речи, того и гляди переврешь что-нибудь. Впрочем, один эпизод запишу. Вечером на днях она и Ольга Николаевна сговаривались при мне с утра отправиться в очередь 55 В прокуратуру.

Анна Андреевна просила всех соседей, чтобы ее разбудили ровно в семь — ни минутой позже. Затем — дружеские препирательства о пальто, кто в чем пойдет: Анна Андреевна настаивала, чтобы Ольга Николаевна надела ее осеннее у Ольги Николаевны с собою только летнее , а сама она наденет шубу.

Вам с ней не справиться. На ней давно нет пуговиц ни одной. Новые найти и пришить мы уже не успеем.

Я ее умею и без пуговиц носить, а вы не умеете. Сегодня днем я зашла к Анне Андреевне, чтобы проводить ее в амбулаторию, к доктору, по назначению Литфонда. Кроме того, я принесла ей масло.

Минуты две стояли перед совершенно пустым Литейным: По дороге заговорили о щитовидной железе, которая у нее увеличена еще сильнее, чем у меня. Белоснежный коридор — и очередь. Перед нами пять человек. Очередь движется медленно, по полчаса на человека.

Анна Андреевна начала меня расспрашивать о Николае Ивановиче: Ведь Николай Иванович человек фанатический, и мои стихи нравиться ему не могут. Наконец Анна Андреевна вошла в кабинет. Я осталась ждать ее. Появилась она скорее других — минут через Мы оделись и вышли на улицу. Тут только я заметила, что она сильно возбуждена. Так я и знала. Я говорила Владимиру Георгиевичу, что так и будет.

Теперь на вопрос Литфонда он ответит, что я симулянтка. Уверяю вас, так и будет. Наверное, его разозлило, что я показала ему записки от двух профессоров с очень серьезными диагнозами. Он три раза спросил меня: Верно, думал, что я хочу бюллетень получить. Он так понимает свою задачу: Назначил мне солено-хвойные ванны, а электризации и ножных ванн, которые рекомендовали Давиденков и Баранов, не назначил: Мне было ее до слез жаль: Довела ее до самых дверей ее квартиры — так уж у нас заведено.

На прощание она вдруг меня поцеловала. Собираюсь в Долосы 56 Санаторий в горах, над Ялтой, где от туберкулеза горла лечился — и вскоре умер — Мирон Левин. В последние дни сижу над стихами Анны Андреевны. Я просидела несколько дней, обложенная разными изданиями книг Анны Андреевны. Вдумывалась в пунктуацию, хронологию, варианты. Мы условились, что я приду к ней сегодня утром.

И лихо застучала в дверь к Анне Андреевне сначала кулаками, а потом, обернувшись спиною, и каблуками. Анна Андреевна лежала на диване серая, с больным, будто отекшим лицом, с седыми растрепанными волосами. Я была в отчаянии. Оказывается, она не спала всю ночь и только недавно уснула! А растрепанная девочка, объяснила мне Анна Андреевна, это вовсе не девочка, а сама уже мама, Ира Лунина.

Я разложила на столе стихи, книги, свои записи и начала задавать приготовленные вопросы. Анна Андреевна отвечала, слушала, соглашалась на мои советы, но как-то без интереса. Может быть, попросту сон еще не вполне покинул ее. Я переворачивала страницы, задавала свои вопросы и мучительно чувствовала, что все это ей в тягость.

Я умолкла, нашла листок, принялась переписывать свои заметки: Эти крючки, эти рыбы, черви… Нет, спасибо! Скоро пришла Вера Николаевна, принесла еду Анна Андреевна ни до чего не дотронулась.

Лунин вошел в комнату, напевая. Начал расспрашивать Анну Андреевну, но петь не перестал. Вопросы вставлял в пение. Я вышла с ней вместе, чтобы помочь нести. Картина была тяжелая, даже вдвоем мы еле ее тащили. Тащить было далеко, по Фурштадтской, по Потемкинской. Вера Николаевна уже продала для Анны Андреевны несколько рисунков Бориса Григорьева по 75 рублей штука. Вчера утром забежал ко мне на минутку Владимир Георгиевич, попросил вместо него встретить Анну Андреевну, возвращающуюся из Москвы.

Сам он не может уйти утром с работы. Но — не встретила Анну Андреевну. Нет такого поезда — Оказалось, она уже дома. И попросила прийти сейчас же. Села на диван, рассказала свою эпопею 59 Московские хлопоты о Деве.

Тот обрадовался, думал, дама действительно! А это оказалась я… Но он все-таки был очень любезен. Он так все преувеличивает! И более всего ему понравилось то же, что и вы любите: Но в альбоме Бориса Григорьева вижу вдруг набросок и подпись: Николай Иванович был счастлив. Подарок удался, я рада 62 Надпись Ахматовой на обороте рисунка гласит: Скоро 10 лет, как мы дружны. Мы начали вместе топить печку. Она долго не разгоралась, но все же в конце концов огонь затрещал.

За две недели позабыл. Сегодня Анна Андреевна позвонила мне с утра: Эта статья и встревожила Анну Андреевну: Мне неизвестно, откуда возникли такие подозрения, и я не имею возможности установить, в какой мере они основательны. Статья Корнея Ивановича не вызвала, однако, никаких бед, а всего лишь полемику: Потом перестала шептать и уже вслух попросила меня зайти. В комнате ожидала ее Лидия Яковлевна. Я села у окошка, а Лидия Яковлевна и Анна Андреевна, ходя друг против друга по комнате, продолжали давно, по-видимому, начавшийся между ними спор о новых гипотезах какой-то Эммы насчет убийства Лермонтова: Анна Андреевна настаивала на исторической и психологической невозможности такого предположения.

В последующих работах о Лермонтове Э. Герштейн не высказывала более свое предположение с прежней категоричностью. Говоря, она ходила по комнате, протягивала руки к огню в печке, а один раз даже опустилась перед печкой на колени и так и осталась.

Потом вскочила и расставила на столе обильную, против обыкновения, еду: Но, как всегда, без конца искала повсюду вилки, ложки, блюдца и обнаруживала их в самых неподходящих местах… Водку мы пили из каких-то крошечных фарфоровых штучек, похожих на солонки. Потом Анна Андреевна вдруг вытащила откуда-то тетрадку переписанных от руки стихов, очень аккуратную на вид, но первый лист отодран так грубо, что клочья торчат. Я ему посоветовала обратиться лучше в Союз.

Я очень быстро его выгнала… И вот — приезжаю из Москвы, а на столе — тетрадка. И на первой странице надпись: Я кинулась на тетрадь зверем и выдрала страницу. Я осведомилась, хорошие ли стихи, но Анна Андреевна не пожелала ответить. Она уверена, что это — меценат! Напрасно мы с Лидией Яковлевной пытались ее разуверить. Скоро Лидия Яковлевна ушла, а меня Анна Андреевна удержала: Она снова стала рассказывать о Жабе, о ее интригах против нее самой, Анны Андреевны.

Говорила она возбужденнее и громче обычного; исчезли глубокие, долгие паузы, столь свойственные ее речи; по-видимому, водка все-таки и на нее действует.

О Лидии Яковлевне отозвалась она так:. Она ее не читала. Вчера днем, не находя, куда девать себя до вечера, когда должен был прийти К. Вечером — звонок; Анна Андреевна что-то объясняет мне насчет себя и моего неудачного посещения. Из телефонного разговора с Анной Андреевной я запомнила только, что она просила меня зайти, и вот сегодня, вымывшись холодной водой, я машинально, в полном оледенении, пошла к ней. Комната ее сейчас имеет еще более странный вид, чем обычно: Рассказала мне свои хорошие новости: Я, наверное, очень плохо поддерживала разговор, потому что минут через десять она спросила:.

Сегодня днем, когда я собиралась в библиотеку, вдруг звонок — и пришла Анна Андреевна. Я ему протягиваю пенсионную книжку и прошу заверить мою подпись, а он мне говорит: Что же, он думает, в книжке моя подпись поддельная? Я пришла в бешенство. Я вообще хорошо отношусь к людям, но тут я очень обиделась.

Я ему написала свое имя на бумажке и сказала: Он смутился, разорвал бумагу. Я послала Иду за папиросами, потом Ида подала нам чай. Анна Андреевна много курила, рассказывала про мальчиков Смирновых. Она читала ему вслух Вальтера Скотта и, окончив, сказала: Он сразу начал крутить перед собою руками и дудеть: И опять у меня от этого настоя горя ощущение такого счастья, что нету сил перенести.

Я понимаю Бориса Леонидовича: Говорит, что чувствует себя плохо, еще хуже, чем раньше: Но выглядит, по-моему, чуть получше. Сидела на диване, в пальто, причесанная, и в волосах — ее знаменитый гребень.

Все слухи оказались справедливыми. Действительно, ей уже прислали из Москвы три тысячи единовременно, и ежемесячная пенсия повышена до рублей. Зощенко с каким-то листом, присланным из Москвы и уже подписанным кое-кем Лебедев-Кумач, Асеев , ходит в Ленсовет просить для нее квартиру 71 Подробнее см.

В Союз принимали ее очень торжественно 72 Это было 5 января года. За ней заехали секретарша и член правления Союза — Лозинский. Он как-то очень долго был маленьким… Миша сказал, что я — среди собравшихся, и предложил приветствовать меня. Я встала и поклонилась. Потом говорил Михаил Леонидович. Он ужасные вещи говорил. Ну что это, правда! Ну можно ли так! Народу было много, и все незнакомые. Потом Брыкин доложил про малую серию поэтов. И еще про другое мое издание.

Я заговорила о квартире. Я так хочу ей человеческого жилья! Без этих шагов и пластинок за стеной, без ежеминутных унижений! Но она, оказывается, совсем по-другому чувствует: Хочет жить тут же, но в двух комнатах.

Ведь вернется же он когда-нибудь…. Она налила мне и себе чай-не чай, а просто горячую воду, и придвинула клюквенное варенье. Он вдруг заговорил и говорит все. Вчера, когда погас свет, закричал: Это для него было мое имя. Это его любимая книга. Он понимает — а ведь ему всего полтора годика. Целые дни теперь приходят и приходят изо всех редакций. Вчера пришел Друзин с секретаршей и каким-то военным. У меня в эту минуту на руках был Шакалик.

Я отдала его Тане и в шутку сказала ей шепотом: Правда, было очень похоже… Впрочем, я клевещу. Друзин был само великодушие и поощрение. Оказывается, он пострадал когда-то за акмеизм. Он прибавил, что у акмеистов есть заслуги: Какая любезность, не правда ли? Барышня всеми порами источала мед и патоку. Анна Андреевна вручила ей приготовленные стихотворения. А когда та ушла — вдруг смолкла и надела очки: Словно соучаствуешь в убийстве 75 А. Когда я несколько очухалась, мы с огорчением поговорили о предстоящем изъятии электрических приборов.

Это мне Владимир Георгиевич подарил. И вот еще, смотрите, какую коробочку. Мне приятно, что это новые, теперешние вещи. А то мы все живем среди вещей каких-то давних эпох. Сегодня Анна Андреевна позвонила мне и попросила прийти к ней.

Но я надела валенки, обмоталась платком и пошла. И луна благополучно привела меня к ней сквозь тьму 76 Город, по случаю войны с Финляндией, был затемнен. Какой же материал, Господи! Звонил один человек, назвал свою фамилию, но я не расслышала, кто и откуда. А если они и пушкинские — я бы все равно их в однотомниках не печатала. Раньше эта поэма имела антирелигиозный смысл, а теперь — один только непристойный. Ее надо печатать в академическом издании, и нигде более.

Я сказала, что они мне очень нравятся. Она всегда была изнеженной, избалованной барыней — такой и осталась: Он садился за стол за 20 минут до обеда! Какая гадость так писать о голодном ребенке!

Они все смеялись над ним, потому она этот эпизод и запомнила. Умный человек и правдивый. Я спросила, знала ли она Розанова. Это был человек гениальный. Мне недавно Надя, дочь его, говорила, что они все любили мои стихи и спрашивали у отца, знал ли он меня.

Он не знал меня и, кажется, стихов моих не любил, зато очень любил Мариэтту Шагинян: А я у него все люблю, кроме антисемитизма и половой теории. Я опять подивилась совпадению наших нелюбвей. Студент послушался экая скотина! Ни дамы, ни дочерей, ни внука.

Все это он сам, конечно, выдумал, от слова и до слова… Гениальный был человек и слабый. Мне жаль было его, когда он потом голодал в Сергиеве. Я ничем не могла ему помочь, потому что сама голодала клинически. Боится, не Волкову ли, какому-то специалисту по акмеизму. Я ему сама в лицо скажу: Для какого — не помню. Вчера мне позвонил Владимир Георгиевич, сказал, что Анна Андреевна совсем расклеилась, не ест, не пьет, что на днях к ней должны прислать из издательства за рукописью, а рукопись не готова.

Я взялась устроить срочную допечатку на машинке. Вечером пошла к ней. Луна на этот раз не исполняла своих обязанностей, и я сильно разбила себе голову в Занимательном входе: Анна Андреевна дурно выглядит, желтая, серая. На секунду улыбнулась, когда я протянула ей пакетик с сахарным песком: И все ночи напролет пишу. Все уже отмерло — не могу ни ходить, ни спать, ни есть, а это почему-то осталось. О том, как впоследствии А.

Читала она спокойно, своим ровным, глубоким голосом, не задыхаясь. Я совсем потеряла дар речи. Наверно, у Анны Андреевны никогда не было такого бестолкового слушателя. О стихах — чудо. Я стала уговаривать Анну Андреевну дать мне для перепечатки и эти стихи, новые, чтобы они успели войти в ее книгу. Я сегодня не в авантаже. Вошел высокий молодой человек. Анна Андреевна усадила его рядом с собой на диван. Они разговаривали о каких-то эрмитажных делах Я вломилась в разговор и попросила Анну Андреевну устроить меня пока переписывать.

Она долго искала свою тетрадь на кресле и под креслом, потом искала бумагу. О датах, пожалуйста, не спрашивайте. О датах со мной всегда говорят, как с опасно больной, которой нельзя прямо сказать о ее болезни. Она объявила, что хочет выйти из своей берлоги, и завтра, когда машинистка мне все перепишет, сама придет ко мне за стихами. Сегодня, получив все у машинистки и вычитав, я звонила Анне Андреевне и в два и в три — спит.

В пять часов мы с Люшей сами отнесли ей стихи и передали их на кухне Владимиру Георгиевичу: Обратила ночь в день, и ей, конечно, от этого плохо. К тому же ничего не ест. Да и ничего не налажено. Может быть, удастся уговорить Смирновых давать ей обед. Все так; но спрашивается: Длинный разговор о Пушкине: Тогда в цикл входили следующие стихи: Потом о пушкинских темах: В году оно было опубликовано в Париже в сб.

Мирно и уютно потрескивала печка 86 Когда я запомнила все стихи, А. Идти прямо домой у меня не было сил. Через некоторое время я обнаружила себя на Марсовом поле. Сегодня у меня большой день. Я читала Анне Андреевне свои исторические изыскания о Михайлове 87 Шифр.

Я читала долго и, читая, все время чувствовала стыд за плохость своей прозы. Зачем я это затеяла? Но податься было уже некуда, я читала. Вторую половину она слушала внимательно, не отрываясь и, как мне казалось, с большим волнением. В одном месте, мне кажется, она даже отерла слезы. Но я не была в этом уверена, я читала, не поднимая глаз.

Сначала Анна Андреевна не могла спуститься с нашей лестницы. Ей почему-то представилось, что ступеньки начинаются от самых дверей квартиры, и я никак не могла убедить ее пересечь лестничную площадку.

Наконец я свела ее с лестницы. Когда мы пересекали Невский, совершенно в эту пору пустой, и только что ступили на мостовую, Анна Андреевна спросила у меня, как всегда: Наконец по Фонтанке мы дошли до ее ворот. Я тщетно толкалась в них плечом. Вглядывались сквозь ограду в темноту двора, отыскивая дворника.

И вдруг оказалось, что калитка ворот отперта. Мы благополучно миновали Занимательный вход, а у нее на лестнице — снова мученье. На площадках она не верит, что это площадки, хочет идти не как по ровному месту, а как по ступенькам, и пугается. Наконец дверь ее квартиры. Она вставила ключик в скважину, и тогда оказалось, что дверь не заперта. Это ее тоже испугало. Она шла по коридору, на ходу зажигая свет — в ванной, в кухне. Я доставила ее до дверей комнаты.

Снова я получила подарок из тетради с замочком. Прочитала, с трудом разбирая карандаш. Я не сразу, только через некоторое время пойму… Хотите вина?

Мы пили вино из хрустальных рюмок со смешными ручками и ели пирожные на тарелках времен Директории, и я про себя сквозь всё повторяла только что услышанные строки. Мне даже разговор с самой Анной Андреевной был помехой, хотелось остаться со стихами наедине. Она предложила почитать мне стихи — не свои, чужие. Обыкновенно я люблю слушать из ее уст чужие строки: Я сказала, что поэты очень похожи на свои стихи. Когда слышишь, как он говорит, понимаешь совершенную естественность, непридуманность его стихов.

Они — естественное продолжение его мысли и речи. Неужели и я похожа? Но вот Блок был совсем не похож на свои стихи, и Федор Кузьмич тоже. Я хорошо знала Федора Кузьмича и очень дружила с ним. Он был человек замечательный, но трудный. Вячеслав умел оказывать влияние на людей, и верным его учеником в этом смысле был Макс… 90 Максимидиан Волошин.

В Москве ко мне как-то зашла одна девица. Это я его ввела… Она с восторгом, захлебываясь, рассказывала мне о Максе: Дело в том, что Макс, как и Вячеслав, обожал обольщать людей. Это была его вторая профессия. Приезжала в Коктебель какая-нибудь девица, он ходил с нею по вечерам гулять по берегу.

И девица потом всем рассказывала, что Макс объяснил ей ее самое. Она поклонялась ему всю жизнь, потому что ни до, ни после с ней никто так не говорил, по той весьма уважительной причине, что она глупа, бездарна, некрасива и пр. Вячеслав, конечно, был тоньше. Но ему тоже нужны были свои обольщенные. Он тоже умел завлекать. Он и на мне пробовал свои чары. Придешь к нему, он уведет в кабинет: Двадцать один год, косы до пят и выдуманная несчастная любовь… Читаю что-нибудь вроде: Я быстро перестала бывать там, потому что поняла его.

Я тогда уже была очень избалована, и обольщения на меня мало действовали. Видя, что Анна Андреевна в повествовательном духе, я спросила ее о Зинаиде Николаевне. Была ли та красива? Я видела ее уже поздно, когда она была уже вся сделана. В артистической, конечно, сразу все припомнила. Ушла и не стала читать 93 Ахматова имеет в виду свое выступление вместе с Мережковскими в заде Тенишевского училища в начале года.

Там она прочла два стихотворения: Вечер, при участии других знаменитых писателей, устроен был в пользу Политического Красного Креста. Об этом вечере см. У меня в те дни были неприятности, мне было плохо… Зинаида Николаевна в рыжем парике, лицо будто эмалированное, в парижском платье… Они меня очень зазывали к себе, но я уклонилась, потому что они были злые — в самом простом, элементарном смысле слова.

Иду к дверям через пустую комнату — там сидит Лариса. Я никогда не забуду, что вы первая протянули мне руку! Молодая, красивая девушка, что за уничижение? Откуда я могла знать тогда, что у нее был роман с Николаем Степановичем?

Да и знала бы — отчего же мне не подать ей руки? В другое время, уже гораздо позже, она приходила ко мне исповедоваться. Я была тогда нища, голодна, спала на досках — совсем Иов… Потом я была у нее однажды по делу.

Она жила тогда в Адмиралтействе: Домой она отвезла меня на своей лошади. Три окна на Неву? Вчера вечером, когда я уже была одета, чтобы ехать к Шуре, позвонила Анна Андреевна и попросила прийти. Она сидела в шубе у топящейся печки. Она не совсем ясно произносит шиж: Потом — жалобы на Ксению Григорьевну 98 Давиденкову, мать Аевиного товарища, Коли… Ксения Григорьевна очень любила Ахматову, но, ничего не понимая в ее труде и в ее характере, постоянно вызывала гнев Анны Андреевны попытками бесцеремонной опеки.

Когда я тут хворала: Велит мне непременно обзавестись домработницей. Но где же я ее поселю? Так она понимает мою бессонницу! Она не учитывает, что мой быт такой, а не другой, такой потому, что тесно связан с моей психикой.

Владимир Георгиевич правильно сказал: Я ушла к Рыбаковым, а тут Таня, по просьбе Владимира Георгиевича, вымыла, вычистила и даже постлала половик. А на столе скатерть: Коля Гумилев когда-то привез из К. Владимир Георгиевич зашел за мной к Рыбаковым и по дороге проговорился про комнату. Я очень испугалась и сказала: Провожая меня по коридору, Анна Андреевна бормотала стихи. Но она сама перебила себя:. За это время я виделась с Анной Андреевной четыре раза. То, что не записано вовремя, можно считать утраченным.

Недели две у Анны Андреевны было очень холодно, дрова кончились, она жила в пальто. Но спать стала, по-видимому, лучше. Сильно беспокоилась о Шакалике — он болел воспалением легких. Вчера вечером долго сидела у меня. Мне позвонил Владимир Георгиевич, зашедший за ней к Рыбаковым, где она обедала, и привел ее ко мне.

Читали бы тогда Майкова, что ли…. Так я им и скажу! Я прочитаю Лозинскому, он мне скажет правду. Он отлично знает Шекспира. Но он сказал такое, что я шла домой, как убитая: Я очень боюсь, когда так говорят…. Я прочла весь том, от доски до доски.

Слова точно слипаются в строчке. Ничего и никого не видно. Еще вначале чувствуется быт, брезжит кое-что. А уж дальше — скука и женщины. Я ответила по правде, как думаю, хотя и понимала, отвечая, что спорить с ней о литературе — неумно и не нужно: Из статей же видно, что, если бы Добролюбов не умер рано, он стал бы настоящим критиком. Белинский же писатель замечательный, иногда по силе равный Герцену. Интенсивность его духовной жизни поражает.

Я люблю многие его статьи и очень люблю письма. Анна Андреевна выслушала эту речь без гнева, но без большого доверия. Не думаю, чтобы она принялась читать Белинского после моих слов. Слишком даже добросовестны… Подумайте только — ну зачем приводить разночтения таких плохих стихов?..

Все редкие, и все с надписями. Теперь Николай Николаевич, конечно, говорит: Он умеет не помнить того, чего не хочет помнить… Теперь книг у меня нет.

Мне это казалось неприличным, как если бы я забыла на столе чулок или бюстгальтер… А уже чтобы при мне читали мои стихи — просто терпеть не могла. Если Николай Николаевич или Левушка произносили при мне какую-нибудь мою строчку — я бросала в них тяжелым предметом. Потом она прочитала мне новонайденные пушкинские строки — из его Реквиема. Пушкин тут ни при чем. Пользуюсь случаем указать, что в отличие от текста, опубликованного сначала за границей Мюнхен, , а в году на родине см.

Замены ли это, сделанные Ахматовой позднее, или ошибка моей памяти — утверждать не берусь. В первом часу ночи я пошла ее провожать.

Невский мы долго не могли перейти. Она еле решилась ступить на мостовую. Когда мы шли по набережной, я спросила ее о реке Я спросила, что означает строка: Он так же хорошо слышит стихи, как видит картины. Вчера днем — вдруг звонок в передней, и на пороге Анна Андреевна.

Была здесь поблизости в сберкассе, зашла спросить о Люшином здоровье и прочитать новые стихи. Мы сидели в Люшенькиной комнате, потому что Люша лежит у меня — там теплее. Анна Андреевна осталась в пальто, только шляпу сняла. Горло обмотано каким-то некрасивым шарфом — я не поручусь, впрочем, что это шарф. Прочла стихи Маяковскому, слегка сбиваясь, неуверенно. Чудо энергии — строка: Я попросила прочитать еще раз и, когда она задумалась, подсказала первые две строчки.

За 10, может быть и нет, но за 5 — безусловно. Потом я рассказала ей о нашей с Шурой статье50; отсюда мы перешли почему-то к фольклору, а от фольклора к Гомеру. Я призналась, что всякий эпос воспринимаю со скукой. Понимаю, что стихи замечательны, могу объяснить, чем замечательны, но не тянет меня их читать.

Николай Степанович переводил по подстрочнику, но В. О разрешении, которое ей дада Кр. Мне надо было непременно сбегать в аптеку — Люша спала, а чуть проснется, надо было устроить ей полоскание. Ида — на рынке. Я спросила у Анны Андреевны, может ли она посторожить Люшу и что ей дать почитать пока. Стеречь она легко согласилась, а насчет книги ответила:. Когда я вернулась, Ида была уже дома. Я дала ей полоскание, а потом Ида соорудила компресс на горло.

И я пошла провожать Анну Андреевну. Я сказала ей, что сегодня она хорошо выглядит — розовая, большие глаза — и что я приписываю это Таниным заботам. Там мне и представили Владимира Владимировича. Он очень настойчиво упрашивал меня прийти на премьеру, но я не могла — не помню теперь, почему.

Боже, какие позорно плохие стихи я писала! Я недавно перечитывала, хотела что-нибудь оставить на память. Все — не мое, а чужое, общее — то, что писали тогда третьестепенные, четверостепенные авторы.

Он был молод тогда и использовал все, что успел узнать у своих учителей — Ариосто, Вольтера. Учителя же были весьма холодные люди… О связях пушкинского творчества с традициями классической западноевропейской поэзии, о наблюдениях, сделанных Анной Ахматовой, см. Но какие блестящие стихи, какая смелость! Я недавно читала Вале и дивилась каждому эпитету. Это явствует из дальнейшего текста: Глебова-Судейкина, о которой дальше говорит А. Сологуба к Пушкину см. Вы не знали этого? Да, он Пушкина не выносил.

Быть может, завидовал ему: Оленька, которая знала С. В своих статьях Пушкин себя одергивал — как всегда все себя одергивают в искусстве, нельзя же подавать себя au naturel Как есть, в действительности франц.

Батюшков к тому времени уже умер или был уже сумасшедшим, во всяком случае, как живой поэт, сброшен со счетов. Навстречу нам шла Таня. Она сообщила Анне Андреевне, что наверху ее ждет Владимир Георгиевич. Анна Андреевна быстро со мной простилась и пошла вверх по лестнице. А я пошла рядом с Таней. Я ей сказала, что, на мой взгляд, Анна Андреевна очень поправилась — и все благодаря ее, Таниным, трудам.

Я спросила, чем она будет сейчас кормить Анну Андреевну. Сегодня вечером Анна Андреевна пришла меня навестить. Я усадила ее в Люшиной комнате — Люша в это время лежала у меня в постели и ее смотрел врач.

Когда доктор ушел, Ида перенесла Люшеньку в ее кровать. Анна Андреевна ласково возле нее посидела, а я пока застлала у себя постель и привела комнату в порядок. Шесть лет я не могла писать См. Меня так тяготила вся обстановка — больше, чем горе.

Я теперь наконец поняла, в чем дело: И меня он упорно укладывал на это прокрустово ложе, а я и не хозяйка, и без жалованья… Если бы я дольше прожила с Владимиром Казимировичем, я тоже разучилась бы писать стихи. Прямой смысл неясен, но ясно, что речь идет о подлинно состоявшемся. Но случается и по-другому.

Как ни старайся, а ничего понять нельзя. Тут еще какой-то сюжет мельтешит… А ссора была такая: Я была в это время больна и с ним не видалась. Приношу Борису Леонидовичу деньги. Он — ни за что, шумит, не принимает. Он так сердился, что даже хватал меня за коленки, сам того не замечая. Но можно сказать с уверенностью, что больше всего на свете он хотел писать еще и еще….

За нею зашел Владимир Георгиевич. Не то он мешал ей и мне, не то я ей и ему. Простилась, взяла у Корнея Ивановича деньги и уехала.

Поселилась я сначала у Митиных родителей в Киеве. Потом в Ворзеле под Киевом. Никто меня не искал. Митина библиотека в полторы тысячи томов перевезена в подвалы Петропавловской крепости, крупная мебель и зимние вещи вывезены в неизвестном направлении, а мелкие вещички вроде простынь, детских игрушек, ботиков и часов распроданы кому-то по дешевке в пользу конфискующих.

Некоторое время я не брала Люшеньку домой, опасаясь, что меня все-таки арестуют, но недели шли за неделями, а меня не трогали. И, перестав еженощно ждать звонка, я перевезла Люшу и няню Иду к себе и снова занялась хлопотами о Мите.

Ко времени моего возвращения в Ленинград после первого бегства и относятся первые записи в моем дневнике. В эту пору я и начала встречаться с Анной Андреевной Ахматовой. Но о вторичном побеге речь впереди.

Так же, как и о последнем, окончательном моем отъезде из Ленинграда в году, который тоже был совершен мной не по собственной воле. Мои записи эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью одни только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того — в дневнике я и не делала попыток ее описывать.

Дневником ее было не взять, да и мыслимо ли было в ту пору вести настоящий дневник? Содержание наших тогдашних разговоров, шепотов, догадок, умолчаний в этих записях аккуратно отсутствует. Главное содержание моих разговоров со старыми друзьями и с Анной Андреевной опущено тоже. В те годы Анна Андреевна жила, завороженная застенком, требующая от себя и других неотступной памяти о нем, презирающая тех, кто вел себя так, будто его и нету. Не значит ли это рисковать ее жизнью?

Не писать о ней ничего? Это тоже было бы преступно. В смятении я писала то откровеннее, то скрытнее, хранила свои записи то дома, то у друзей, где мне казалось надежнее.

Но неизменно, воспроизводя со всей возможной точностью наши беседы, опускала или затемняла главное их содержание: Литературные разговоры в моем дневнике незаконно вылезли на первый план: Но имена великих деятелей застенка я старательно опускала, а рассказы Анны Андреевны о Розанове, или Модильяни, или даже всего лишь о Ларисе Рейснер, или Зинаиде Гиппиус — записывала.

Застенок, поглотивший материально целые кварталы города, а духовно — наши помыслы во сне и наяву, застенок, выкрикивавший собственную ремесленно сработанную ложь с каждой газетной полосы, из каждого радиорупора, требовал от нас в то же время, чтобы мы не поминали имени его всуе даже в четырех стенах, один на один. Я прочитывала стихи и, запомнив, молча возвращала их ей.

С каждым днем, с каждым месяцем мои обрывочные записи становились всё в меньшей степени воспроизведением моей собственной жизни, превращаясь в эпизоды из жизни Анны Ахматовой. Среди окружавшего меня призрачного, фантастического, смутного мира она одна казалась не сном, а явью, хотя она в это время и писала о призраках. Она была несомненна, достоверна среди всех колеблющихся недостоверностей.

К году записей о себе я уже не делала почти никогда, об Анне же Андреевне писала все чаще и чаще. О ней тянуло писать, потому что сама она, ее слова и поступки, ее голова, плечи и движения рук обладали той завершенностью, какая обычно принадлежит в этом мире одним лишь великим произведениям искусства. Прежние стихи Ахматовой я знала наизусть с детства, а новые, вместе с движениями рук, сжигающих бумагу над пепельницей, вместе с горбоносым профилем, четко вычерченным синей тенью на белой стене пересыльной тюрьмы, входили теперь в мою жизнь с такою же непреложной естественностью, с какой давно уже вошли мосты, Исаакий, Летний сад или набережная.

Я не могла поднять на нее глаз, потому что К. Потом — или раньше? Меня поразили осанка, лазурная шаль, поступь, рассеянный взгляд, голос. Невозможно было поверить, что она такой же человек, как мы все. Но никто не мог бы заставить меня идти знакомиться с ней. Потом, в Ольгине, я встретила ее на прямой аллее от вокзала к морю.

А может быть, это было на Лахте? Она шла с какой-то пышноволосой дамой я только потом догадалась, что это Судейкина [3]. Я поздоровалась с Анной Андреевной, еще более обычного стыдясь себя: Аллея была пряма, как струна, и, поглядев им вслед, я подумала, что их стройное явление на этой аллее легче было бы выразить какой-нибудь музыкальной, не словесной, фразой.

Вчера я была у Анны Андреевны по делу [4]. Сквозь Дом Занимательной Науки какое дурацкое название! Сучья деревьев росли будто из ее стихов или пушкинских.

Я поднялась по черной, трудной, не нашего века лестнице, где каждая ступенька за три. Лестница еще имела некоторое касательство к ней, но дальше! На звонок мне открыла женщина, отирая пену с рук. Этой пены и ободранности передней, где обои висели клочьями, я как-то совсем не ждала.

Кухня; на веревках белье, шлепающее мокрым по лицу. Коридорчик после кухни и дверь налево — к ней. Я думала, она будет искать черновик или копию.