В тот год я выучил английский Жан-Франсуа Дюваль

21.12.2014

У нас вы можете скачать книгу В тот год я выучил английский Жан-Франсуа Дюваль в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

И как только прекрасная песнь замирала и голос стихал, наступало ощущение огромной пустоты, а затем возобновлялся шум и гам, и я пробирался сквозь толпу за новыми пинтами пива для Майка и меня, чтобы залить терзания наших восемнадцати лет. Когда я только появился в начале года в Кембридже, я никого не знал. Но я сказал себе, что если взять за правило каждый день с кем-то знакомиться, то за короткое время можно обзавестись огромным количеством друзей.

Железное математическое решение — но для такого, как я, это было не так просто. Когда шесть месяцев спустя я покидал Кембридж, пообещал себе продолжать в том же духе. Но у меня больше не получалось. Я смог продать душу дьяволу один-единственный раз.

Я прожил так короткий отрезок жизни, но был счастлив, возможно, именно потому, что время у меня было ограничено. У меня были четкие рамки, в которых я мог заново сложиться, придать себе новую форму, да и просто предстать в лучшем свете. В этих стесненных обстоятельствах нужно было либо что-то сделать, либо подохнуть. Там я поднялся до своих вершин, после чего опустился на самый низ. В Кембридже я стал другим, таким, каким никогда не был раньше, каким мне случалось любоваться: Возможно, до сих пор кто-нибудь вспоминает о нем, а кто-то даже ему завидует.

Listen to that tune. В тот момент, когда он это говорил, все знали, что Майк уже наигрывает что-то на гитаре. Это было подобно удачному улову, который плескался в воде, а затем трепыхался на удочке, подобно слепящей серебряной вспышке, столь сверкающей, что невозможно было поверить своим глазам.

Мы все смотрели, как Майк, словно проявляя пленку или выуживая рыбу, доносит до нас мелодию. Каждый раз, дрожа, она разрезала воздух, поражала навсегда, и Майк вносил ее вместе с другими в свой репертуар. Священная торба, наполненная трепетом. Когда я начал писать этот текст, хотел вернуть именно эти ощущения.

What do you think about that? Это мне показалось странным. Этой cold war было пропитано все, не только политика и общество, но и сердца и чувства. В начале шестидесятых годов единственной лазейкой, потрясающей революционной силой для меня и всей молодежи, для тех, кому было четырнадцать-пятнадцать, был рок. Если бы я мог, зашил бы эту музыку в свою плоть, как Паскаль в свои одежды огонь и ночь его божественного открытия.

У приятеля детства, в жалком жилище его матери — две комнаты в подвале, чтобы принять ванну или вымыть ноги, там использовался металлический бак — я открыл для себя Элвиса Пресли. Я крутил ее снова и снова. Однажды приехала сестра моего приятеля, ей было тринадцать или четырнадцать лет, сексуальная, она носила красные носки, ботинки оставляла у порога, чтобы не пачкать полы. Мы ничего друг другу не сказали или почти ничего.

Естественно, мы ничего не делали. Но она была здесь. Мы входили в тот возраст, тринадцать-четырнадцать лет, когда целыми днями проигрываешь пластинки, добровольно закрывшись в комнате, сидя на растрепанной кровати, вокруг разбросаны конверты от пластинок, время, когда веришь, что в один прекрасный день произойдет что-то невероятное, а жизнь будет щедра к тебе. И эта девчонка, увиденная впервые, возможно, я уже любил ее, кто знает?

Природа любит расставлять подобные ловушки, пока мы еще молодые и доверчивые. Одно его имя — Пресли — звучало совершенно по-новому, словно серебряная монетка упала на плиточный пол, словно хрустальная фуга, вращающаяся вокруг себя, только чтобы звенеть непредсказуемо, Пресли! И я вспоминаю, как это имя пронизывало воздух в школьных дворах, как будто в нем одном заключались призыв и тайна наших детских жизней на краю чего-то неизвестного нам самим.

Было семь часов вечера, я пришел чуть раньше. На мне были светло-зеленые джинсы и коричневая вельветовая куртка с Карнаби-стрит. Вокруг было какое-то странное бессмысленное движение, отделяющее послеполуденное время от вечернего. Непонятно, люди только вышли или возвращались домой? Какой-то тип задел меня за плечо и извинился, бросив: Двухэтажные автобусы с красными лондонскими мордами, их здорово раскачивало, и, прежде чем вскочить или спрыгнуть на ходу с площадки, стоило дважды подумать.

Эта автобусная остановка была местом встреч столь надежным и обладающим хорошей репутацией, как сам Гарри. Впрочем, я был не единственным, кому пришлось ждать. Ведь если девушка пропускает подряд два автобуса, то можно предположить, что она ожидает кого-то, кто внезапно появится на мопеде, резко ударив по тормозам, подчеркивая свое появление, которое должно вызвать удивление и что-то вроде: Я не сильно опоздал?

Гарри, будь у него автомобиль, никогда не назначил бы здесь встречу. Однако некоторые не могут обойтись, чтобы не нарушить правила.

К примеру, я был уверен, что вот эта девушка на остановке ждет ни велосипед, ни автобус. Для этого она слишком хороша и уж больно неплохо одета. Я научился различать подобных девушек. Я заметил Гарри, идущего с одной стороны, и Барбару — с другой. Я понял, что это Барбара, по тому, как она помахала ему рукой.

Гарри и Барбара подошли ко мне, девушка чуть-чуть отставала от Гарри, так как не была со мной знакома. Гарри представлял нас друг другу, когда я почувствовал, что нас уже не трое, а четверо. На следующее утро, еще до завтрака, миссис Смит отвела меня в сторонку и сказала: Я попытался что-то возразить: Последние слова были лишние. Я сказал, что иду собирать вещи. Она остановила меня на лестнице, но я сказал: Я почувствовал радость и что пора смываться. Гарри и Барбара шли впереди, а я и Мэйбилин чуть позади по узкому тротуару.

На ней были голубые вельветовые джинсы в тонкий и частый рубчик, желтый, канареечного оттенка свитер, а вокруг шеи был повязан бело-голубой платок. Гребень держал копну каштановых волос, не давая им спадать на плечи, следовательно, распущенные, они должны доходить до пояса, а может быть, чуть выше.

У нее были золотистые глаза и едва заметный след помады на губах. Она говорила по-французски с легким акцентом, но в любом случае мы сразу решили общаться на английском.

Для меня было очевидно, что рядом со мной идет умная девушка, о чем свидетельствовал высокий лоб, немножко выпуклый и блестящий. Мне очень нравился ее лоб, я его видел юным и ясным, способным размышлять. Она мне сказала, что через несколько месяцев поступит в университет и начнет изучать право. Это не так, только люди, изучающие юриспруденцию, кажутся мне непостижимыми.

Она что-то пробормотала на манер Дайен Китон в фильмах Вуди Аллена, которые выйдут гораздо позже, и я понял, что право — это только один из возможных вариантов, так как она не уверена, что это то самое, она сомневалась — ее также привлекали биология и естественные науки, философия — вот это уже интереснее.

После того как мы вышли от Дороти, они согласились пойти выпить последний стаканчик в комнату Гарри. А теперь мы, четверо, говорили обо всем и ни о чем, сидя на узком ковре; в углу стоял одинокий стул, который и потревожить было как-то неудобно.

Наш хозяин потягивал виски и, чтобы создать атмосферу, зажег свечу прямо на полу, а затем поставил для нас чай. Мистер и миссис Джерман, мои новые хозяева, их вполне можно было назвать пожилыми и очень милыми. Миссис Джерман любезно предлагала мне снова и снова кофе с молоком и печеньем. Я никогда раньше не встречал людей, участвовавших в войне четырнадцатого года, и думал, что таких людей уже не существует. Я вышел из зала потрясенный: Я не только сменил хозяйку с хозяином.

Через пару дней, в понедельник, в девять утра, я отправился на ту же лекцию, что и Мэйбилин. Мэйбилин сидела на скамейке как раз позади меня, на ней была темно-синяя юбка и светло-голубая блузка, вокруг шеи повязан бело-синий платок, волосы застегнуты заколкой.

Мистер Райт уже начал лекцию. Только Мэйбилин и я ловили солнечных зайчиков, которые сквозь витражное окно попадали на наши парты. Мистер Райт был автором романа об автостопе и записок путешественника и не упускал случая это подчеркнуть — с видимым удовольствием, он собирался прочесть нам отдельные отрывки — лекция закончилась на первых трех страницах рассказа Конрада, этого автора я еще не знал, но чьи произведения, по словам мистера Райта, стали наконец-то широко известны.

Впрочем, он это объяснил недостаточно хорошо. Что касается меня, текст Конрада был мне абсолютно понятен: Я никогда ни в одной книге не ощущал такого юношеского восторга перед жизнью. Литература ради красоты и необходимости была на втором месте. Конрад увлекал меня как ни один писатель в тот период. Я повернулся к ней, она еще дочитывала. Она мне позже сказала, что тоже была восхищена, как Сабина, этими простыми словами: Эти слова звучали гораздо лучше, чем на любом другом языке.

The Far East стал очень быстро для нас последней точкой, куда сошлись все наши устремления, символом веры в жизнь и в наше собственное существование. Каждый раз, когда нам приходилось отвечать на вызов жизни, что бы ни было, выражение The Far East рождалось на наших губах. Это было магическое средство и шутка, ключ и понимание, даже когда мы насмехались… The Far East! Позади нас открывалась стеклянная дверь в сад, куда мы выходили во время перерыва.

Мистер Райт там быстро организовывал маленький аперитив, откупоривая студентам пару бутылок южного белого вина, когда наступал полдень. После первого бокала Мэйбилин и я заговорили о французской литературе, о Жюльене Сореле, которого она обожала и который мне совсем не нравился, но и этот спор закончился шуткой, потому что она решила, что я немного похож на него. Ей нравились его воля и сила. Как только занятия заканчивались, здание мгновенно пустело, все студенты разбегались, и, как бы ни был мал город, возможность случайной встречи была ничтожна.

Все вечера можно было провести в одной или другой точке этого маленького театра, в путанице улочек и колледжей, проходя по небольшим мостам через Кэм, так ни разу не столкнувшись. Когда мы шли пешком вдвоем вниз к центру города, я спросил Мэйбилин, устраивает ли ее наше общение. Она ответила, что все просто замечательно и разговаривать со мной очень легко.

Я верил, что она не знает, каких усилий мне стоила эта легкость. Когда выяснилось, что и там все занято, мы снова спустились, словно не заметив, полностью погруженные, поглощенные нашими рассуждениями, которые нам казались самыми важными, мы оба были связаны продолжением диалога, говорили, что это не одно и то же и не надо путать, обсуждали связь слов и мыслей, опираясь на гипотезу о слепоглухонемых.

Она ответила, что в день нашего знакомства я не показался язвительным, так как это было почти незаметно, Мэйбилин принимала все за чистую монету, верила в мою серьезность — You looked so sure — и, что бы я ни говорил, мне казалось, что я блистал остроумием, но Мэйбилин мой юмор не замечала, как будто его вообще не существовало.

Сэкай был всегда в костюме с галстуком, в белой рубашке, очень серьезный, невысокий, но плотный, значительный, цельный. Этот университетский приятель потряс меня, когда в девятнадцать лет самоуверенно и без сомнений утверждал, что, как только вернется в Японию, откроет свое собственное предприятие и оно будет носить его имя.

Он не представлял, что жизнь может круто изменить его планы, и, когда об этом зашла речь, я признался, что не испытывал подобных амбиций, Сэкай посмотрел на меня свысока. Я уверен, что он сейчас преуспевает; мы всегда добиваемся целей, поставленных перед собой, по крайней мере подобных. Однажды я, он и Мэйбилин отправились кататься на лодке, одной из тех плоскодонок, которые по цене одного-двух фунтов предлагают у берега.

Прокат лодок был в двух местах. Множество челноков образовывали некое подобие понтона, который причудливо колебался, когда одна из лодок отчаливала, словно аллигатор, покидающий своих сородичей, готовясь незаметно выйти в открытое море.

Тут и там на водной глади, словно досадные мазки на полотнах импрессионистов, отражались силуэты, они метались, делая легкие рискованные движения, приводя в неуверенное и фантастическое состояние, особенно когда думаешь, что красоте и спокойствию этих мест веками хватало их самих. Мы тоже, Сэкай и я, решили поиграть в мореходов, а Мэйбилин была у нас в роли пассажира. Сэкай сразу решил быть главным. Это было не ясно. Стоя позади, он вытаскивал длинный шест, высоко поднимал его над водой, срывал тину, затем снова опускал и отталкивал лодку, он потел и тяжело дышал.

В итоге он снял пиджак, закатал рукава белоснежной рубашки, которая мгновенно промокла от пота. Я много раз предлагал его сменить, но Сэкай и слышать ничего не хотел: Уже несколько дней боги, это было очевидно, участвовали в моем существовании и заботились обо мне.

Сулейман прибыл из Саудовской Аравии. Мэйбилин была выше его на целую голову. У него было смуглое исхудавшее лицо с испорченной кожей. Они увязали в бесконечных спорах о правах Палестины — шестидневная война была еще на слуху. И я прекрасно видел, что эта страсть к политике иногда уносила их от меня слишком далеко. Как-то днем Сулейман пригласил меня к себе: Она носила очень короткую даже по тем временам мини-юбку, чуть прикрывающую белый треугольник трусиков и бедра с ярко выраженными следами двух или трех синяков.

Молодая женщина присоединилась к нам в гостиной пропустить по стаканчику, через пятнадцать минут после нашего прихода, мимоходом представив нам своего нового дружка — This is Jack, — это был тип лет двадцати семи, шесть лет из которых он провел в военно-морских силах Великобритании. Когда мы спросили, чем он занимается на данный момент, он ответил глазом не моргнув — burglar, взломщик. Воспользовавшись ситуацией, парень предложил нам фальшивое разрешение на работу и несколько таблеток ЛСД.

С Сулейманом даже культурный шок был смешным. У него глаза полезли из орбит от подобной глупости, и он спросил меня, действительно ли христиане верят в непорочное зачатие.

Он говорил так, словно перед всем миром я лично нес ответственность за подобную несправедливость: Благодаря Сулейману, я осознал меру западного заблуждения.

В другой раз, после занятий, он предложил Мэйбилин присоединиться к нам, чтобы показать арабское гостеприимство, как он это называл: На переменной плитке в его комнатушке он разогрел ленч и наполнил стаканы мартини, похожим на гранатовый сироп.

Мы все время говорили о шестидневной войне. Сулейман углублялся в историю до времен Авеля и Каина, чтобы объяснить, что арабы и евреи — братья по крови. Он рассказывал о нефтяных богатствах его страны, воскрешал в памяти свой народ. Мэйбилин слушала с большим вниманием, я не отрываясь следил за изменениями ее лица. Она вытаскивала пальцами что-то из закусок: Я потягивал мартини из огромного стакана, восполняя пробелы политического образования, хотя в глубине души, должен признаться, бес ревности раздирал меня на части.

В то время как эти двое все более распалялись, я вспоминал маленький парусник с деревянным корпусом, который мой отец однажды спустил на гладкую поверхность воды, но внезапно ветер надул парус, яхта неожиданно стала убегать вниз по реке, мне было три или четыре года, и я очень испугался, что она уплывет далеко и исчезнет навсегда. У нее был смущенный вид.

Сулейман только что пригласил ее на тот же фильм. В этот момент я чувствовал не то что укусы ревности, но ужасную тоску, пока не услышал окончание фразы: Я подумал, что такие девушки не встречаются на каждом углу.

Я был вынужден подождать пару дней, два или три, прежде чем осмелиться снова задать тот же вопрос. Я почти не помню сам фильм, но только ее нежное присутствие рядом со мной. В тот день накрапывал дождь, Мэйбилин вышла в старом плаще, который мне не нравился, потому что ему вышел срок и его тусклость отдаляла ее от меня.

Но когда Мэйбилин сняла плащ, чтобы устроиться в кресле рядом со мной, я заметил, что на ней светло-голубой свитер, она распустила волосы, рассыпавшиеся по плечам.

Я тогда еще не знал, что люблю ее, а она всего лишь приняла мое приглашение. Я зря копался в памяти, когда писал, но об этом фильме у меня нет четких воспоминаний. Возможно, я предпочитал украдкой смотреть на ее лицо, на нежные черты и профиль, освещенные светом, падавшим с экрана. Мне кажется, что лента была черно-белой.

Я помню прозрачные воды Эгейского моря, скалистый пейзаж и юную полуодетую дикарку, бесконечно прекрасную в потоках морского воздуха, в тонком одеянии, напоминающем рыболовную сеть, сквозь петли которой проглядывали соски.

Было ли это в расщелине скалы или в тени рыболовецкой хижины? Возбужденные ритмичные движения ее бедер сами собой говорили о сильном оргазме. Все это время наши сердца учащенно бились, так как мы знали, что и она, маленькая девочка, видит то, что видим мы.

Мэйбилин и я смотрели молча, затаив дыхание и, когда оказались на свежем воздухе, не обмолвились ни словом об этой сцене; но каждый из нас думал об этом, впечатление осталось с нами, в каждом ударе сердца. Даже если он мне об этом рассказывал, я не знаю, как Гарри познакомился с Барбарой. Когда я снова возвращаюсь в то время, замечаю, что есть огромное количество подробностей, обстоятельств, драгоценных мгновений, стершихся из памяти, они пропали навсегда: Окончательное забвение этих минут не случайное упущение, а уничтожение.

Когда какие-нибудь из этих растраченных минут чудом возвращаются во всем свете, это временное ослепление приносит боль: Мы заказали шампанское, пиво, водку и алкогольные напитки на любой вкус, способные развеселить каждого.

Когда Гарри появился, румяный, гладко выбритый, разодетый, великолепный и радостный, он чуть было не согнулся под потоком поздравлений. У Барбары были глаза, как у тигрицы, но она делала удивленный вид, когда ей об этом говорили.

Ей было семнадцать, у нее были длинные шелковистые каштановые волосы, она казалась самоуверенной, хотя, возможно, это была лишь видимость. Гарри, само собой, был Тельцом, и Доминика захотела узнать у каждого знак зодиака — подобными вещами делятся в этом возрасте, чтобы вызвать смех, мгновения юношеского откровения, когда никто не следит за тем, что говорит, желая, чтобы на несколько часов жизнь превратилась в веселье без угрызений совести.

И как уживались Скорпион и Весы? Позднее мы с Барбарой шли по Риджент-стрит, как алмазы, разрезающие стекло. Мы слишком много выпили. Или, возможно, мы делали вид. Она нам признательна за то, что она, жизнь, существует. Она благодарна, что мы все же питаем иллюзии. Время от времени, когда мы шли, девушка роняла голову мне на плечо, и на мгновение я зарывался лицом в ее волосы.

Она поворачивалась ко мне и смеялась неизвестно чему. Ночь принадлежала нам, и это было так нежно, потому что мы не говорили ни слова. С шуткой было покончено, и ночь становилась волшебной. Храм Гроба Господня — старинная церковь, расположенная недалеко от рыночной площади, окруженная палисадником в железной ограде.

Гравий заскрипел под нашими ногами, мы были окружены подстриженными круглыми темными кустами. И в то время как мы обошли кругом запертую церковь, тщетно пытаясь повернуть тяжелую витую ручку, в поисках неизвестно чего, ниши, укрытия, Барбара подобно маленькому зверьку нежно скользила лицом и телом по мне. Я чувствовал, как ее носик и губы движутся по моей щеке, поднимаются к векам и лбу, я отвечал ее прикосновениям, это было нежное давление: Мы даже ни разу не поцеловались, точно зная, что все еще впереди.

Это было лишь познание друг друга, нежность тайных ласк, рядом с которыми колокольня, неф, ризница ничего не значили: Никакой другой вечности, кроме остроты мгновений. Мы натолкнулись на деревянную скамейку, наполовину спрятанную кустами. С ее губ сорвался легкий шепот, когда моя рука, скользнув под ее блузку, высвободила грудь; она опустилась на мои колени, выгнула спину, грудь приподнялась, волосы рассыпались по скамейке, лицо смотрело в небо.

Я провел ночь, лаская ее тело, заставляя твердеть ее соски, чувствуя вкус ее рта. А ты меня любишь? Ее лицо омрачали едва различимые круги под глазами, как будто мазки туши. Мы поздоровались, словно ничего не произошло, как совершенно чужие люди, будто оба потеряли память. Между двумя девушками завязался разговор, как если бы меня там не было, который как будто не мог подождать, и его смысл мне было трудно понять, так как они говорили на своем языке.

Даже когда Мэйбилин спросила: Считала ли она, что эта ночь была ошибкой, но может ли быть ошибкой нежность между двумя людьми? Обе были в таком радостном настроении, что это меня даже встревожило. Представляла ли Барбара, что все закончится чехардой, как в пьесах Мариво? Воспринимала ли она мое молчание как залог, как секрет между нами, который в то мгновение должен был ускользнуть от Мэйбилин. В году мини-транзистор — это была вещь! Далеко не у всех был портативный приемник. Отец расталкивал всех локтями, дрался руками, рассекал толпу, пока отнесенный волной, грубым потоком не добрался до прилавка, размахивая деньгами перед двумя потрясенными продавщицами, чтобы маленький мальчик, каким я был, зажал в руках маленькую серую прямоугольную коробку, откуда чуть позже, вернувшись домой, мы вытащили драгоценный транзистор с длинными и средними волнами, снабженный антенной.

Я боялся, а вдруг она сломается на наших глазах, антенна, которая указывает неизвестно куда. Эта хрупкая вещица, казалось, связывает тонкой ниточкой наши жизни с теми годами. Все мне казалось хрупким. Из всех томных и стесняющих поцелуев, которыми обменивались на экране герой с героиней, этот потряс мое воображение и отпечатался в памяти.

Этот поцелуй я больше никогда не видел, но надеялся, что он появится в одном из фильмов в киноклубе или на ночном сеансе. В тот момент, когда у подножия скалистого хребта, усеянного несколькими деревьями, герой, классический ковбой, целует в губы девушку, любовь всей его жизни, которую он отыскал после множества приключений, красотку из вестерна, как существуют красотки рок-н-ролла, брюнетку с роскошными темными волосами.

Ее образ неотступно преследовал бедных мальчишек и стал нашей мечтой на долгие годы. Они встретились, бесконечно целовались, это был один из самых чувственных поцелуев, какой только видел внезапно притихший, маленький кинозал. Вот оно — наивысшее вознаграждение.

А затем прогремел выстрел, резкий револьверный выстрел незримого из-за дерева стрелка, неожиданный и непостижимый выстрел, возмутительный настолько, чтобы на него осмелиться, нужно было быть Богом. Ковбой медленно падает, его губы, за которыми мальчишки следят глазами, отрываются от губ красотки, он поворачивается кругом, и мы видим крупным планом его лицо. Предыдущий образ прерванного нежного поцелуя оставляет шок в наших детских глазах: И мы все поняли, что такое смерть.

Еще до того, как концерт Джонни начался, гам, крики, свист достигли предела, этот гвалт был невыносим, как бесконечный оргазм, непрерывный поток звуков слышался со всех сторон, продолжался неправдоподобно долго.

Когда Джонни, повторив жест Элвиса, появился на сцене буквально ниоткуда, ему не было еще и девятнадцати, в ореоле светлых волос, которым прожекторы придавали неземной вид, преображали и самого Джонни, и его голубой костюм, делали его богоподобным.

Я полностью изменился, ощущал восторг, объединявший в этот вечер всех молодых людей в зале, он был самой чистой и самой сильной сущностью их жизни. Если бы впоследствии они смогли точно выделить эту огромную силу, какую вдохнул в их существование рок-н-ролл! Яд столь прекрасный, сколь и разрушительный, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Джим Моррисон… Дьявольский эликсир, за него можно было отдать гораздо больше, чем просто душу.

Около полуночи, когда я был вместе с Симоном и Барбарой, на рыночной площади мы столкнулись с Гарри, который стоял в очереди перед передвижной палаткой, где продавались хотдоги. Я носом чувствовал смесь запахов, распространявшихся вокруг фургончика, мешанину из вареных безвкусных венских сосисок, раздавленных гамбургеров, жареного лука, взрывной горчицы. Когда мы приходили сюда поздно вечером, нам все же удавалось устроить пир.

Последний обитатель рыночной площади суетился под едва освещенным навесом своего убежища, этот продавец, индиец, возможно сикх, был для нас ночным Робинзоном Крузо.

Эта ночь, на наш взгляд, едва началась, и мы вытащили немного смущенного Гарри из очереди, чтобы увлечь его к Тэсс. Сначала Гарри не хотел идти, сказав, что он не знаком с этой леди, и это было правдой, и я почувствовал, что пытаюсь соединить параллельные линии. Его стеснение соразмерялось с внешностью, я никогда не встречал никого, кто бы так сильно выражал замешательство, как если бы Портос сначала держал все мировое смущение, а затем уронил его и разбил на тысячу кусочков и отправился с нами к Тэсс, которая жила совсем не близко.

Тэсс была подругой Майка, огромная, настолько жирная, что отказывалась выходить из дома, за исключением тех случаев, когда Майк брал ее под руку, чтобы дойти до Риджент-стрит, для нее это были самые прекрасные моменты в жизни. Два или три раза Майк брал меня к ней after hours, поздно вечером: Тэсс была из тех, у кого сидят до самого утра. Мебель в ее маленьком доме была современная, поражающая своей оригинальностью: Этим вечером там, к счастью, было полно народу, в том числе пара американцев с ребенком.

Его волосы снова потемнели, он напоминал Меркуцио, каким тот изображен в пьесе Шекспира, был слишком рано убит и как будто воскрес гораздо моложе и веселее. Он полулежал на диване, оттягивая струны старой гитары, полностью погруженный в музыку, пылавшую в нем. Джек Энди лепетал в своей колыбельке, Гарри сразу взял на себя роль няньки, и малыш ему улыбался.

Симон и Барбара уселись вдвоем как им это только удалось на стуле Корбюзье. Тэсс снова и снова варила кофе: И так из его инструмента рождалась музыка, она появлялась в такт его пальцам, даже если он набросал ее накануне или как-то вечером, когда шел дождь и Майк сидел у себя в комнате: Она существовала только тем вечером, в той комнате в квартире Тэсс, в Кембридже, где сходились параллельные линии и где в 4 часа утра, уходя, пропитанный музыкой, нежностью, усталостью и дымом, я обнаруживал спящего в неудобном положении на последних ступеньках лестницы Гарри, а у его ног храпела собака.

На следующий день, вечером, Барбара описывала эту магическую ночь Мэйбилин, в ее голосе слышалось волнение, лицо было воодушевленным, тело дрожало, она вся возрождалась в воспоминаниях, я подумал: Несколько нот Майка были способны изменить ход вещей, уничтожить все то, во что мы верили в музыке, дать понять, что все совсем не так, как кажется на первый взгляд.

Каждый раз, беря в руки гитару, Майк переворачивал мир с ног на голову, и казалось, что человечество становится чувствительнее, восприимчивее, выходит новым и единым.

Я видел, что жизнь Барбары уже не была прежней, она слушала Майка, и цвет реальности изменился по сравнению с тем субботним вечером у Тэсс — вот именно за это я восхищался Майком, его силой, появлявшейся в нем, как только в руках оказывалась гитара. Ритмы, рождавшиеся под его пальцами, будь это блюз или босанова, или его собственный, им самим придуманный стиль, которому требовалось дать название ни у кого это уже и не получится, где Майк теперь?

В каждой песне, как бы она ни была полна юным дыханием, слышалось предвестие. Вся жизнь была такой же равнодушной, глухой, как бессмысленный припев. В одной из песен бесконечных печалей появлялись старик — эдакий Иов — и ворон, которые разделяли одну пещеру.

Отшельник делился с птицей взглядами на жизнь, радостями, страхами и опасениями, надеждами, и каждый раз припев ворона был неизменен. Старик спрашивал у птицы, был ли он, ворон, с ним счастлив, а тот отвечал: Он спрашивал, не идет ли дождь, а тот отвечал: Но когда старик поднимал глаза, он видел, что на небе нет ни облачка. Когда среди ночи старик вскакивал, разбуженный треском костра, и в ужасе шептал ворону: Всякий раз, когда ждал Мэйбилин после занятий, а погода была дождливой, я говорил, хотя это и было невежливо, что ждал ее зонтик.

Это скрывало мое желание идти рядом с ней, прятало чувство, что я готов на все, чтобы она об этом не догадалась. Она смеялась и упрекала в эгоизме за то, что я пытался поменять тему, а когда я оправдывался, она твердила: Я утверждал, что это слово кажется мне странным и более наглядным по-английски, так как английское слово umbrella допускает, что предмет можно использовать для того, чтобы создать тень, так как он должен обозначать вещь, которая защищает от солнца.

В то время как французское слово, как суровое картезианство, объясняет, для чего существует данный предмет. Мэйбилин поддерживала противоположную точку зрения, но не помню какую именно. Umbrella — это было именно то слово, под которым мы укрывались, о котором спорили, открывали и закрывали вещь, бесконечно практичный инструмент. Во время вызываемых им дискуссий, правда не сразу, он давал выход чувствам, рассеивал, вытаскивал наружу, на время защищал нас.

Английский язык создавал особые отношения, он придумывал нас самих и наши отношения, их, возможно, могло и не быть, если бы не английский, со всеми нашими затруднениями, спотыканиями, неловкостью. У нас родилась важнейшая мысль, что мы только эскиз самих себя. Мне понравилось, как Мэйбилин произнесла это слово по-немецки, в тот момент, когда я пытался развить эту мысль, она заменила им французское выражение.

Немецкое слово entwurf казалось мне более выразительным, отражающим устремление, движение вперед, а французское слово произносится не столь динамично, нет той решимости, резкости, оно более робкое и изящное. Ясным было только то, что сквозило в обоих языках, нужно постоянно совершенствоваться, дополнять образование, мы словно черновик, который нужно приводить в порядок, работать над ним каждую минуту, мы это поняли в тот момент, когда почти начали спорить: Чтобы быстрее попасть в центр, Мэйбилин проделывала один фокус, но он не всегда срабатывал.

Когда она выходила от квартирной хозяйки, спускалась по ступенькам, открывала дверь и выходила на улицу, ее сосед, с которым у них совпадали графики, выводил из гаража свой автомобиль. Автобусная остановка находилась как раз напротив, на другой стороне улице, а Мэйбилин как бы случайно бросала: Но иногда она выходила слишком рано или уже поздно, а порой сосед имел столь сосредоточенный вид, был буквально погружен в себя, что она не осмеливалась его прервать или он сам говорил, словно извиняясь: Когда я увидел ее, сразу возникло желание обнять, прижать к себе, но я не мог этого сделать, так как между нами ничего не было.

Кем она была, как не простой сокурсницей? Разве мы были не просто друзья, которые любят болтать, возвращаясь с занятий? Этот черный наряд мгновенно сделал ее желанной, подчеркивал фигуру, словно зов, манящий заполнить эту пустоту. Единственным ярким красочным пятном был шелковый красно-белый шарф вокруг шеи, он выделялся на черном фоне, это было просто, но очень эффектно.

Что касается меня, то я тоже сделал усилие. Как я ошибался насчет этого вечера, если надел галстук, зная, что на моем пиджаке с Карнаби-стрит не хватает пуговицы, а на ее месте сиротливо торчит нитка. Мэйбилин тут же заметила и сказала, смеясь: Затем, бог знает почему, мы больше не говорили по-английски, как будто в этот раз французский подходил лучше, давая каждому возможность замкнуться в себе. Скорее всего, как мне кажется, французский был новым подходом к нашим отношениям, мы хотели только попробовать.

Она настояла, чтобы заплатить за кофе. Музыканты стекались из дальних кельтских краев, из Эдинбурга, Дублина, предместий Лондона. У них было только одно — две гитары, губная гармошка, бубен и голоса, точеные, как у Джоан Баэз, стонущие, как у Боба Дилана, сочные, как у Донована.

Они раздавались в священной тишине прокуренного и набитого до отказа зала; перемешанная толпа возбужденных тел, колеблющихся между двух миров, готовых взлететь, прижимавшихся друг к другу, сидящих на полу в различных позах — на корточках, коленях, с вытянутыми шеями — в этой невыносимой духоте.

Мы понимали, что в этих перемешанных аккордах, в этой музыке дрожала сумасшедшая надежда, и я тут же вспомнил слова Майка: Эти голоса разрушали нашу веру в старый мир, они провозглашали настоящее и новое время. Мэйбилин и я пришли одними из последних, сели в глубине зала, прислонившись к стене. Мы были только осколками целого, мы включились в историю, творящуюся в музыке на наших глазах, и эта история была важнее нас самих. Внезапно время стало эластичным и тягучим.

Я чувствовал бедро Мэйбилин рядом с моим, было жарко как в парной, эта жара пронизывала, сближала, делая нас почти одним целым. Мэйбилин сняла куртку, затем стянула свитер, и когда она запрокинула голову, я увидел, как ее грудь взволнованно приподнялась.

У нее были открыты только плечи, но из-за тепла, исходившего от нее, от ее тела, из-за красоты, которую излучало ее раскрасневшееся лицо, она казалась гораздо более обнаженной, чем на самом деле, и я весело сказал: Я не знал, сделала ли она это специально.

Иногда, в промежутке между песнями, пока зал аплодировал, Мэйбилин угощала меня жвачкой, которой у нее был целый запас, я вытаскивал ее из упаковки и уже пустую тут же возвращал Мэйбилин, как будто бы это была драгоценность, нуждающаяся отныне в бережном отношении.

Вечеринка продолжалась, и тоненьких клочков бумаги ее и моих все больше и больше накапливалось между ее пальчиков, я отдал их ей на хранение, и я сказал со всей серьезностью, что это огромная ответственность. Она зажала их в кулачке, прижала к груди и, как часовой, играла в них под музыку, комкала, скатывала, складывала, мяла, расправляла, вертела в руках, разглаживала пальцами.

Конечно же, это было ребячество. Для меня было главным то, что она молча взяла все эти бесполезные пустые обертки, такие тоненькие, что могли порваться так же легко, как воздушный шар взлететь, но еще важнее, что она не отказывалась, была готова уступить.

Среди нас — меня, Симона и Барбары — Мэйбилин была единственной, у кого не было велосипеда. Она зависела от расписания автобусов. Затем, мало-помалу, по мере того, как мы останавливались, спицы приходили в настоящее, как будто множество стрелок внутри стенных часов решили перенестись в прошлые пространства и времена, чтобы ясно указать нам, где и когда мы жили, летучую разницу времен. Мэйбилин привносила в четко распланированный мир радостную и веселую атмосферу, даже просто подняв руку в знак приветствия.

Я задался целью достать ей велосипед, хотя собирался это сделать уже два или три дня назад, так как мы все время что-нибудь предпринимали: Мы разворачивали карту, тыкали в нее пальцем… какие названия мы только не находили! Мы выбирали места по звучанию названия: Путешествия всегда переносились и откладывались. Но и в окрестностях Кембриджа было множество старинных пабов, спрятанных в листве вдалеке от прямых дорог, вдоль лент Кэма, где хотелось затеряться, остановиться и полюбоваться красотой пейзажа.

Я постарался выбрать для нее наименее испорченный велик. Все велосипеды стояли в ряд, ждали, что придет человек, выберет один из них, вывезет на просторы, заставит колесить под деревьями, карабкаться по высоким холмам, а потом даст возможность передохнуть на обочине дороги, оставив лежать на свежей траве с торчащим к небу рулем. Тем утром, очевидно, велосипеды ждали именно меня, об этом говорили направленные в мою сторону рули и звонки. Я присмотрелся к одному из них с самой привлекательной мордой, приподнял его, ласково покрутил колеса, которые только этого и ждали.

Затем я, как мог, управлял одной правой своим транспортом, а другой, свободной, рукой держал руль другого велосипеда, словно караван мы добрались по Риджент-стрит как раз до школы, я, как обычно, приставил оба велика к дереву. К сожалению, занятия уже закончились. И мне кажется, что последней уходила Элен, она сказала мне: Never would we, мы бы никогда не посмели пользоваться телефоном наших квартирных хозяев, так как сумма, которую мы вносили каждую неделю, не покрывала таких расходов, и в этот раз они терялись в догадках, припоминая все звонки: Мы быстро назначали место и время встречи, а затем я клал трубку и с легким сердцем вскакивал на велосипед.

Девушки сидели между мной и Симоном, во время сеанса они шепотом обсуждали все, что могут обсуждать девчонки во время интересного фильма, говорили и обо мне, я позже узнал это от Мэйбилин, они гадали, когда я наконец-то взорвусь и заставлю их замолчать. Их поведение казалось мне ребячеством, которое резко противоречило губной помаде на губах Мэйбилин. Как никогда раньше, я чувствовал в ней женщину. Когда взъерошенные, как и у Джими Хэндрикса, волосы сидящего впереди человека закрывали для Мейбилин экран, она приближала лицо к моему, я внезапно чувствовал ее трогательную, едва заметную близость, возможно, она хотела подать мне знак.

Кембридж обладал для меня качествами лабиринта, мне бы хотелось, чтобы этот маленький городок никогда не стерся ни в моей памяти, ни в памяти Мэйбилин, так как мы получали огромное удовольствие ориентироваться и разбираться, мерить по этой шкале нашу изобретательность, способность соединять по кусочкам мозаику, без конца набирать опыт, чтобы в порыве игры сказать: В центре города мы ходили пешком, оставляя велосипеды, пристегнув их в крытой галерее около рыночной площади.

Город оставался таким же нетронутым и сбивал нас с пути, но мы были вдвоем, что очень сильно сближало, так как в глубине души мы понимали, что, если пойти не той дорогой, мы сможем вместе посмеяться над промахами, благодаря которым мы убеждались, что способны сделать праздник даже из мелких поражений. Мы достаточно потрудились, чтобы отыскать галерею Всех Святых, улочку, где, как мы прочли на доске объявлений рыночной площади, должна была проходить выставка сюрреалистов.

На афише была напечатана картина Магритта: Мы напрасно спрашивали у прохожих, как пройти, мы блуждали, переходя от одной улочки к другой, точнее, от одного названия к другому. Даже если следующая улица являлась продолжением предыдущей, каждый раз, когда мы проходили одну из них, создавалось впечатление, что мы преодолеваем невидимый порог и начинаем новую главу с другим названием. Улицы открывали город абзац за абзацем, вы внезапно ощущали невероятную свободу, как будто простое название могло изменить ход событий, оно по-своему вас приветствовало всякий раз, когда вы проходили мимо.

Странная картина с сумеречной атмосферой выставлялась вместе с Дельво в одном из залов в подвале. Возможно, что именно я произнес это слово перед полотном, на котором был изображен преждевременно постаревший ребенок со слишком большой головой, эта картина, сам не знаю почему, выражала всю мировую скорбь.

Дитя находилось на берегу озера вместе с людьми в купальных костюмах, это, без сомнения, были его родители. Да, возможно, что здесь я впервые употребил это французское слово, в дальнейшем обернувшееся против меня, когда я меньше всего этого ожидал и просто задумался, она вопросительно произнесла: В этом не было упрека, а только непонимание, как я могу быть мрачным в некоторые минуты, которые такими совсем не являются, но с которыми мой простой образ жизни — все мое существование — резко противоречило.

Мы направились к выходу с приятным ощущением отступления, испытываемым всякий раз, когда выходишь с выставки или из музея. Уходить всегда легко и приятно, даже если вы все еще восхищаетесь, говорите, что вам понравилось, вы все равно чувствуете огромное облегчение, когда оказываетесь на свежем воздухе среди похожих на вас живых людей.

Уже минуту спустя галерея Всех Святых заняла свое место в мозаике, которую Кембридж согласился сложить вместе с нами. Как-то днем мы ехали на велосипедах, на Мэйбилин была юбка цвета морской волны и ярко-желтый шерстяной свитер, мы остановились на обочине дороги перед Королевским колледжем, чтобы подождать Симона и Барбару.

Она спустила ногу на землю, и я увидел, как у нее дрогнула мышца на левом бедре: Полусидя на велосипеде, она повернулась, и мне понравилось, как изогнулась ее талия. Наши взгляды радостно встретились, и я сказал: И на самом деле, благодаря освещению и нашему расположению, я четко различал в ее зрачках свое отражение, и в нем я был более живым, чем когда-либо, проявлялся в ней сильнее, чем если бы вошел в нее.

Может быть, Мэйбилин предчувствовала мое невольное проникновение, которое она восприняла как желание. Мэйбилин была молода, а юные девушки не всегда понимают, что порой они словно бесконечно отражающее зеркало. Я был полностью в ней, был узником ее глаз, я напоминал парусник, который моряк хитроумно вставил в бутылку. Я хотел бы сказать об особой дистанции между нами, которая все время менялась, она была живая, определялась заново всякий раз, как мы встречались. Мы никогда не знали, до какой грани она нас доведет, на каком именно расстоянии мы находились друг от друга.

Наши отношения развивались, улучшались смехом и взглядами, поведением и жестами, и самым главным качеством, на мой взгляд, была именно эта неуловимая геометрия. В этой дистанции мы выделялись, становились видимыми, вся особенность была в том, что каждый из нас видел правоту в другом. Даже когда мы были вместе, она подчеркивала все, что нас разделяло. Она засмеялась, и я подумал, что люблю ее глаза, когда она смеется. Этот смех рождался на пустом месте или почти на пустом, только от радости, что нам так легко договориться.

И из всех этих пустяков мы по кусочкам собирали что-то хрупкое, что зарождалось между нами. Когда зал опустел, я предложил: Я конечно же ей сказал: Я заказал билеты в глубине, на последнем ряду, прямо по центру.

Но иногда мне требовалось совершенно противоположное — хотелось быть в первом ряду балкона среди толпы нетерпеливых пацанов. Это было настоящее чудо, что никто из них не свалился вниз, в гущу разгоряченных парней, свистящих и орущих во время рекламы или новостей.

Хорошо, что позади нас с Мэйбилин никого не было: На ней были белые джинсы и черная рубашка, ее волосы, которые больше не сдерживала повязка, рассыпались по плечам и доставали почти до груди.

Я совсем забыл ее предупредить перед фильмом, что, если будет желание, она может говорить со мной во время сеанса, точно так же, как с Барбарой.

Мэйбилин согласилась не садиться на последний автобус она была без велосипеда , в этом я видел залог, который она мне оставила, но залог чего? Мистический знак — ни я, ни она не знали, что с ним делать. Я встал вместе с ней в очередь. Тогда очередь подтягивалась, превращалась в ряд зонтиков, среди которых преобладали черные, они создавали причудливую колеблющуюся крышу, похожую на спину скарабея, это была последовательность темных куполов, под ними стояли более предусмотрительные люди, хотя и нам удавалось спрятаться, подобно воронам, плотно сжимающим перья под дождем и опускающим клюв.

Огромные такси подъезжали в потоках воды, в одно из последних садилась Мэйбилин, отдавала шоферу адрес и махала мне, я видел это сквозь мокрое стекло. Однажды, за несколько недель до этого, когда Симон был с нами, я увидел, как ее взгляд ищет мой сквозь такое же мокрое окошко, за секунду до того, как машина отъехала, Симон подошел ко мне. Промокшие, в плохом настроении, мы направились к велосипедам, готовым рвануться с места, как быки.

Я стал очень редко появляться на занятиях настолько, что, когда поздно пришел на лекцию, у профессора было пораженное лицо, хотя он не позволил себе ни малейшего замечания. Я проскользнул на скамейку перед Мэйбилин. Возможно, это было дерзко, но что мы должны были делать в этом наглом мире?

Я думаю, что мистер Райт все прекрасно понимал. Много раз они говорили о быстротечности времени и о том, как лучше им распорядиться. Мистер Райт цитировал Бергсона, Сэкай считал время подростковой проблемой.

Для Мэйбилин и меня это не имело значения. Я пропускал лекции, так как засыпал либо в четыре часа дня, либо в девять утра. Я разрушил свои внутренние часы, в дальнейшем их вели другие ритмы, более счастливые и индивидуальные. В них сбились стрелки, они были расстроены, но они стремились к правильному ритму.

Между прочим, вопреки ожиданиям, они стали вращаться по кругу. Я даже опаздывал на наши встречи — о, не больше чем на пятнадцать минут — она меня ждала, мы оба понимали, что так и должно быть: И на что оно рассчитывало, когда моим ориентиром стал блеск в глазах Мэйбилин, когда я чувствовал, что могу ее рассмешить, видя, как она едет в своем канареечном свитере на велосипеде ко мне, спускаясь по Риджент-стрит?

Если существовали песни Майка. Или когда Гарри поднимал кружку, оглядывал зал, прежде чем поднести к губам. Или вечерами, когда бесконечно лился свет, словно ему нечего было делать, послав все к черту, по небу с огромной скоростью плыли облака, поджав хвост, как трус перед очевидностью.

Время отказалось от борьбы, признало себя побежденным, склонило голову перед каждой секундой, которая была каплей в вечность. Контракт, разве он был одинаков в обеих книгах? Одно было верно, что вместе мы изучали нужный отрывок, страница за страницей, мы убеждались, что Мефистофель проиграл пари, но он может пойти на попятную, отступить, и в этот миг будет разгромлен.

Мефисто, подумали мы, выходя из библиотеки на улицу, залитую ярким солнцем, ты просто устарел. Барбара так хорошо разрекламировала, что мы с Мэйбилин скоро придем к Тэсс. Мэйбилин слишком элегантно оделась для подобного случая. Она сменила джинсы на белую юбку и надела коричневый пиджак. Когда мы шли по Милль-роуд, Барбара так развеселилась, что вытолкнула нас на проезжую часть, и из-за нее мы чуть все трое не угодили под грузовик, ее восторг был вызван атмосферой этого вечера, мягкими янтарными сумерками — внезапно к ней на руку сел майский жук, от удивления мы остановились и наблюдали за ним, пока он снова не взлетел.

Когда мы пришли к Тэсс, там собралась та же компания, как и в прошлый раз, и мы не сомневались, что Майк должен был показаться с минуты на минуту, хотя и не знали точно во сколько; он исчезал, а затем снова появлялся на извилистых улочках Кембриджа, и как после этого можно было быть уверенным в его приходе. Самое странное в этом городе, что порой мы слышали, как впереди нас раздавались шаги, идущие с перпендикулярной улочки, у нас было предчувствие, ожидание, которое росло по мере усиления звука шагов по асфальту: Я никогда в жизни не встречал места столь богатого на совпадения, как Кембридж, и мне кажется, что именно поэтому я его так любил, это был настоящий город совпадений — как будто бы это была театральная сцена, на которой не было ни единой лишней детали и все вещи появлялись, когда требовались.

Странно, но после этого вечера мы Майка почти не видели; думал ли он, что его присутствие нам мешает? Боялся ли он нарушить установленный порядок? Его изможденная гитара стояла в углу, казалось, что она пела в одиночку, пока Майк переходил от одной группки к другой, смеялся и шутил, он был всегда весел, несмотря на смутную меланхолию, часто появлявшуюся в его голосе и темных глазах.

Затем, ускользая от наших взглядов, он рухнул на широкий диван, счастливый, растянулся рядом с Тэсс, она напоминала африканскую королеву в окружении свиты.

В этот момент я предупредил Мэйбилин, что не смогу завтра прийти на занятия. Мэйбилин сказала, что без меня в классе пусто и скучно, то есть boring and empty. Мое сердце забилось сильнее, и я ответил, что в жизни бы не вынес сестер Бронте, если бы не чувствовал позади себя ее присутствие, около открытой стеклянной двери, из-за нее виднелись деревья. Весенние солнечные лучи выглянули как раз тогда, когда мы в полдень вышли в садик, чтобы погрызть чипсов и арахиса, запивая их белым французским вином, которое за огромную цену купил мистер Райт.

На следующий день я влетел в класс в последний момент — там снова обсуждали Фауста. Мэйбилин внезапно прошептала, что ей осталось провести здесь всего двадцать пять дней, I have only twenty-five days left here.

Она добавила, что у нее почти не осталось денег, около пятидесяти фунтов. Так же, как я, Мэйбилин подрабатывала, чтобы оплачивать учебу… Через двадцать пять дней она будет далеко.

Я не хотел, чтобы через двадцать пять дней она уехала. Did you get invitation? Я почувствовал себя испуганным и заинтересованным. Это слово, я отчаянно пытался понять его смысл, звучало одновременно как запрет и как скрытая возможность.

Я уверен, что у каждого есть определенное количество подобных слов, они либо существуют, либо нет. Для меня такого слова не существовало. Оно было не из тех слов, какие я бы сразу принял на свой счет. Оно было из тех, которое всегда захлопывает дверь перед носом, отправляя прогуляться. Для этих слов я почти всегда оставался снаружи, я не мог понять, о чем конкретно в них шла речь, у них был слишком закрытый характер.

Я ни минуты не сомневался, что у меня получится их достать, даже если на это уйдет несколько дней. После того как она согласилась, я был уверен, что способен на все.

Как только она приоткрыла мне дверь на майский бал на подобное мероприятие можно пойти, только если у вас есть пара, так как пригласительный рассчитан на двоих , фортуна мне улыбнется. Но где взять платье? Длинное вечернее платье… Она вдруг забеспокоилась, так как у нее не было такого платья. Перед нами в очереди к такси стоял только один человек, который быстро уехал. Подъехала другая машина, хлопнула дверца, и Мэйбилин лишь успела крикнуть:.

У меня не было ни смокинга, ни подходящих ботинок, ни белой рубашки, ни бабочки, но всему свое время, так как тогда жизнь каждый день сваливалась мне на голову, как последний крик моды. Я стану англичанином среди англичан. Однажды, во время одного из наших перерывов, мистер Райт спросил меня: Я сказал немного озадаченному мистеру Райту, что сочинение должно быть праздником, джазовой, длинной импровизацией, веселой вечеринкой: Я доказывал, что писать — это как ловить на берегу горной реки сверкающую форель.

Тогда важнее всего этот улов: Это очень важно, чтобы, когда пишешь, не существовало ничего, кроме невинности, спонтанности, необузданной силы, которая появляется в момент сочинения и длится не дольше, чем пластинка в 45 оборотов: Если это хорошо, то оно остается, если нет — выбрасывается.

Мы собирались съездить в Гастингс, в Лондон… Но этим планам не суждено было сбыться. В этот раз мы собирались остановиться на берегу моря. По карте мы выбрали уголок под названием Феликстаун, он находился на восточном побережье, на разумном расстоянии, не слишком близко, но и не очень далеко. Чтобы повысить шансы поймать машину, мы решили разделиться на две команды: Симон и Барбара с одной стороны, я и Мэйбилин с другой, и для интереса решили устроить соревнования. Кто первый доберется до Феликстауна.

Сумасшедшая мысль разлетелась за долю секунды: Мы четверо внезапно стали дополнять друг друга, как бы собрали настоящую группу — вроде музыкальной, в которой голоса сочетались так же, как в легендарной четверке, а подлинные и богатые звуки соединились в новой форме. Я не был уверен, что наша мелодия никогда не исчезнет, так она зависела от нас, а мы были детьми своего времени. Мы уселись на заднее сиденье из натуральной кожи, оно приятно пахло, мой взгляд упал на приборную доску красного дерева, на которой колебались стрелки.

Скорость машины снизилась почти до нуля, перед нами проехали всадники в жокейских шапочках и красивых одеждах, позади лошадей оставались кучи навоза. Наездники направлялись рысцой в Ньюмаркет, где каждую неделю устраивались бега.

За два часа мы оказались в Феликстауне, отправились сразу на пляж и собирали гальку и острые камешки. По небу плыли редкие облака, а на море грохотали волны. Наши волосы развевались на ветру. Мэйбилин накинула плащ, а я запахнул свой пиджак с Карнаби-стрит. Симон и Барбара шли нам навстречу по затвердевшему песочному пляжу, правда, было трудно определить, кто победил, так как они тоже сказали, что только что приехали. Это был мрачный зал, где десяток мальчишек, толкаясь, запускали маленькие болиды по электрической железной дороге.

На выходе мы немного развлеклись, рассматривая наши кривые отражения в двух зеркалах, одно было выпуклое, а другое вдавленное, сначала мы стояли перед одним, а затем перед другим, скорее всего мы выглядели настоящими идиотами. На автостоянке пенсионеры пили в машинах теплый чай из термосов, продолжая любоваться морем.

Все это очень грустно, как картины Будена: Итак, день подходил к концу, стало ясно, что шансы провести интересный вечер в Феликстауне не велики, мы быстро все обсудили и решили отправиться в магазин, где купили бутылку джина а возможно, это было шерри? Иллюзии влюбленного Криса, что все это никогда не забудет, он хочет верить в абсолютную страсть.

С легкой улыбкой автор рассказывает нам о сладких и горьких потерях при вступлении во взрослую жизнь. Моменты вечности и волнения смешиваются с тоской, непринужденной грацией Обо всём этом и не только в книге В тот год я выучил английский Жан-Франсуа Дюваль. Предложений от участников по этой книге пока нет. Хотите обменяться, взять почитать или подарить?

Было побежала фотографировать одуванчики и прочие эфемерные субстанции, а Институт мировой литературы им. Сегодня Международный день семьи! Международный день семьи International Для регистрации на BookMix. Главная Художественная литература Классическая и современная проза В тот год я выучил английский Купить в магазинах: